Не бойтесь врагов опасных,
Сильных, завистливых, властных,
А бойтесь вы равнодушных,
Безликих, безмолвных, бездушных… — 1 августа 2012 г.
— Алла Колесникова

С одним разделишь хлеб однажды…
Он будет век благодарить…
Другому жизнь подаришь дважды…
Он умудрится вмиг забыть.

Кого — то добрым словом тронешь…
Тепло оставишь навсегда…
К ногам другого душу бросишь…
А он не вспомнит никогда.

Когда я счастлив, мне всегда не по себе, как будто я в чём-то виноват.

В мире полно непонятного, и кто-то должен заполнить этот вакуум. Пусть уж лучше этим занимаются те, с кем не скучно.

Кого-то пугает ваша прямолинейность? Не переживайте, это те, кто привык, что им «подлизывают» жопы. Кто не испугается и будет к вам тянуться, это поистине сильные и искренние люди.

Плазма мечты — боль разделения. Мечта продолжает жить после того, как тело похоронено.

Наблюдательность, умение анализировать, способность к обобщению — все эти дарования бледны и безжизненны без претворения. Роль художника в том, чтобы отодвинуться от реальности, погрузившись в нее. Это значит увидеть на поле битвы больше, чем просто «гибель», как представляется это невооруженному глазу. Ибо с начала времен картина, которую мир предлагает человеческому взору, вряд ли может показаться чем-либо иным, кроме зрелища безнадежно проигранного сражения. Так было всегда и так будет, пока человек не перестанет смотреть на себя как на очаг противоречий, пока он не научится быть «я» другого «я».

«Ничто так не способствует любви к Родине, как международный ордер на арест.»

У каждого человека своя причина для смерти. Она выглядит просто, а на самом деле — гораздо сложней. Примерно как пень от дерева. Торчит себе из земли, такой маленький, простой и понятный. А попробуешь вытащить — и потянутся длинные, запутанные корневища… Как корни нашего сознания. Живут глубоко в темноте. Очень длинные и запутанные. Слишком многое там уже никому не распутать, потому что этого не поймет никто, кроме нас самих. А возможно, никогда не поймем даже мы сами

Говорят, незаменимых людей нет. Это утверждение не ко всем и не всегда можно применить и на мой взгляд, скажем так, не вполне верное. Незаменимые люди, всё же, есть — это те, кого мы любим, в ком так нуждаемся, кем дорожим, кто любит нас, какие мы есть и очень ценит просто за то, что мы есть. А ещё это лучшие, близкие друзья, проверенные долгими годами дружбой, семья, родные братья, сестры и самые главные люди с самого рождения у любого человека — родители. Про них можно точно сказать, что они н…
… показать весь текст …

Уходят люди. Каждому черед.
Вся наша жизнь в простом вопросе этом:
Кого Господь к ответу позовет,
Кого утешит Сам Своим ответом.
Не могут уберечься берега
От волн, стремящихся к покою.
Так наша жизнь течет к Его рукам,
Благословенная Его рукою.

Единые устремления, а не показное единодушие возможны только при условии личностного переживания не общего энтузиазма, а индивидуального отношения к происходящему.

Обилие возможностей выбора и постановки жизненных целей дает иллюзию свободы выбора разрушая целостность личности.

Стремления людей к лучшему ограничивается тем что для них более приемлемо.

Она слишком хорошо знала, что я смотрел мимо нее, что наши центры притяжения оказались в разладе еще большем и угрожающем, чем когда-либо прежде. И ей было абсолютно ясно, что только своей плотью она может меня привлечь.

«Знать трансцендентальное „я“ другого — значит быть своим и другим „я“ в одно и то же время» — как еще раз утверждает тот же Новалис.

Бывает время, когда идеи порабощают человека, когда он становится жалкой жертвой чужой воли, чужого разума. Это происходит, так сказать, в периоды деперсонализации, когда борющиеся в нем «я» как бы отклеиваются друг от друга.

Я узнал любовь. Любовь, любви, любовью, о любви! Любить! Предаться ей полностью, падать ниц перед этим святым образом, умирать тысячью воображаемых смертей, стереть бесследно все черты своего существа и обрести целый мир в живом облике другого. Подросток, говорим мы. Чушь! Это — росток будущей жизни, брошенное в нас семя, которое мы прячем, которое мы душим и давим до полной гибели, двигаясь от опыта к опыту, спотыкаясь, находя и вновь теряя свою дорогу

Художник, даже если он натыкается на какой-то изъян, ухитряется видеть вещь безызъянной, если можно так выразиться. Он не пробует увидеть в черве цветок или ангела, но он включает его в нечто большее. Он знает, что мир не зачервивел, даже если он видит миллионы и миллиарды червей. А вы увидите маленького червячка и кричите: «Смотри, как все прогнило!» Дальше этого вы не можете взглянуть…

Мне кажется, что в большинстве случаев тот, кто получает высокий пост, оттесняет не менее, по крайней мере достойного, который остается на заднем плане то ли из скромности, то ли из уважения к самому себе. Линкольн не желал стать президентом; его вынудили к этому, вкатили как по рельсам, ей-богу! К счастью, он оказался подходящим человеком, но ведь вполне могло случиться и иначе.

Я понимаю, что само по себе слово «счастье» приобрело звучание одиозное, особенно в Америке; оно лишено всякого смысла, пустой звук, греза слабых и безвольных. Мы заимствовали это слово у англосаксов и превратили его во что-то совершенно бессмысленное. Его стесняются употреблять всерьез. А напрасно. У счастья столько же прав на существование, как и у скорби, и все, за исключением тех эмансипированных душ, чья мудрость открывает им путь к чему-то еще более высокому или лучшему, стремятся к счастью и готовы (только бы знать как!) ради него пожертвовать всем.